В парке плакала девочка: "Посмотри-ка ты, папочка,
У хорошенькой ласточки переломлена лапочка,-
Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю..."
И отец призадумался, потрясенный минутою,
И простил все грядущие и капризы и шалости
Милой маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.
О каждом новом свежем пне,
О ветви, сломанной бесцельно,
Тоскую я душой смертельно,
И так трагично-больно мне.
Редеет парк, редеет глушь.
Редеют еловые кущи...
Он был когда-то леса гуще,
И в зеркалах осенних луж
Он отражался исполином...
Но вот пришли на двух ногах
Животные - и по долинам
Топор разнес свой гулкий взмах.
Я слышу, как внимая гуду
Убийственного топора,
Парк шепчет: "Вскоре я не буду...
Но я ведь жил - была пора..."
* * *
О люди жалкие, бессильные,
Интеллигенции отброс,
Как ваши речи злы могильные,
Как пуст ваш ноющий вопрос!
Не виновата в том крестьянская
Многострадальная среда,
Что в вас сочится кровь дворянская,
Как перегнившая вода.
Что вы, порывами томимые,
Для жизни слепы и слабы,
Что вы, собой боготворимые,
Для всех пигмеи и рабы.
Как вы смешны с тоской и мукою
И как несносны иногда...
Поменьше грез, рожденных скукою,
Побольше дела и труда!
Воскресным утром, обгоняя
Восход палящего светила
И слезы тихие роняя,
Мария к Господу спешила.
Пришла и видит - сдвинут камень
И пусто место погребенья.
Мария жаркими устами
Возносит Господу моленья.
В печали сердце и в тревоге,
Рассеянные мысли стынут.
Какой пойти теперь дорогой,
Чтоб похитителей настигнуть?
Где Господа святое тело?
Куда сокрыли Его тайно?
Мария в гроб пустой глядела
И сокрушалась непрестанно.
“Жена, что плачешь? Кого ищешь?” -
Вдруг кто-то спрашивает нежно.
Мария голос этот слышит
И озаряется надеждой:
Садовник этот мне поможет:
“О, господин, скажи мне правду,
Где тело Господа положил?” -
И вдруг узнала: “ Ты мой, Равви?!
Пред ней стоял Иисус воскресший,
Ее Господь, ее Учитель,
Тот, Кто отчаявшихся грешных
Подобно золоту очистил.
Тот, кто униженным и сирым
Протягивал с любовью руки,
Кто был отвержен этим миром
И на Кресте изведал муки.
Кто принял за нее, Марию,
Позор, бесчестье, поношенье,
Кто и теперь в любви дарил ей
Своим приходом утешенье.
В восторженном благодаренье
Мария к Господу шагнула,
К Тому, который нёс спасенье
Душа ее по-детски льнула.
Волна волос нежнее шелка
Вспорхнула, отогнав тревогу.
“Не прикасайся! Не вошел Я
Еще к Отцу, Моему Богу.
Иди туда, где Мои братья,
Скажи им - восхожу к Отцу Я...”
Спешит Мария в путь обратный,
Чтоб волю выполнить святую.
И в первый день недели, в вечер
Ученики собрались в доме.
Горели, оплавляясь свечи,
Не пропускали свет проёмы.
И вдруг сквозь запертые двери
Иисус явил Свое сиянье.
Воистину блажен, кто верит
И Свет приемлет в покаянье.
“Мир вам! - звучало Божье Слово, -
Мир вам в великом упованье”...
Мы повторить желаем снова:
“Мир вам и радость, Христиане!”
Стоит поэт в дожди и снеги
лицом к России в полный рост –
тогда, сейчас, всегда, навеки!
И этот век, как все, не прост.
Хоть под Москвою ставь засеки
от мнимых и реальных бед –
в разломе севера и юга.
А он стоит, прикрывши веки –
мир кружит по тому же кругу,
все та же чернь и тот же свет.
А смысла в них все нет и нет.
***
Британской музы небылицы
Негоже слушать нам, друзья.
Равнялись мы на заграницу,
Что, оказалось, было зря.
Черта народная такая
В крови, видать, у русских есть:
Своё, родное нужно хаять,
А всё чужое превознесть.
Зачем чужие нам заветы,
Когда свои пророки есть?
Чужие примем мы советы
И воздадим поэтам честь.
Но подражать в большом и малом,
Их музы шёпот восхвалять?
И в восхищеньи запоздалом
Их нравы слепо перенять?
Пора нам, братцы, приучаться
Не пресмыкаться, лебезить,-
Британскай музы не чураться,
Но головой своею жить.
Многолик лимерик
Британской музы небылицы
Из той ребяческой дали
Меня с девицей на тигрице
В мир лимерика увлекли.
Хоть сам давно уж в люди вышел
И переделал много дел,
Я до сих пор не охладел
К очарованью пятистишья.
Хотелось мне, ученику,
Чуть-чуть раздвинуть рамки правил:
Я вставил лесенку в строку
И лимерики озаглавил.
Их, многоликих, целый том:
Раздумья, шутки, грусть, сатира...
А, впрочем, вам судить о том,
Как слышен отзвук лиры Лира.
Как смутно всё не белом свете…
Мораль на нас наводит сон,
мы спим в шекспировском сонете,
словно в посудной лавке слон:
душа в плену у перевода.
Дуршлаг… британская погода… –
как Пушкин встряхивал зонтом,
кляня Россию лишь за то,
что даже морось Петербурга
не может передать свинца
туманов Темзы, дождь с лица
туманов байронова круга …
о них мечтал Невы изгой,
но гений был – невыездной.
